Кого мы имеем право допускать к чужой психике

Наверняка многие из вас помнят свою первую самостоятельную сессию. Человек напротив пришёл, как вам казалось, с вполне понятным запросом, а минут через двадцать разговор свернул куда-то туда, к чему ни один курс толком не готовил, и вы сидели и судорожно перебирали в голове всё, что знаете, пытаясь понять, что из этого сейчас вообще уместно. Клиент, конечно, ничего этого не видел. Он видел человека, которому решился рассказать то, чего раньше не рассказывал никому, и просто доверился.

С тех пор как я руковожу институтом, я возвращаюсь к этому ощущению почти каждый раз, когда мы обсуждаем, кого и как учить. И из-за него у меня давно крутится в голове вопрос, который для нашего сообщества, наверное, звучит неудобно, но я всё-таки задам его вслух: кого мы вообще имеем право допускать к чужой психике?

Как сегодня становятся психологами

Сразу оговорюсь, что я говорю не про какую-то конкретную школу. Многие коллеги учат очень хорошо, и я это знаю. Я про систему в целом, в которой мы все работаем, и если честно на неё посмотреть, картина получается довольно тревожная. Итоговый тест сегодня при желании проходится с помощью нейросети, все мы прекрасно это понимаем, хотя вслух обычно не обсуждаем. Практика во многих программах начинается ближе к концу, после долгих месяцев лекций, а иногда и вовсе после диплома, когда человек впервые остаётся с клиентом один на один. А личная терапия для будущего психолога чаще всего так и остаётся рекомендацией, до которой у студента доходят руки, если хватает времени и денег.

Получается, что за пробелы в подготовке в итоге расплачивается человек, который к нам пришёл. Тот, кто принёс в кабинет насилие, потерю, зависимость, стыд, то есть самое уязвимое, что у него есть, и по сути выдал нам огромный кредит доверия. Мне кажется, профессиональное сообщество обязано время от времени спрашивать себя, кому этот кредит выдаётся.

Двадцать папок в голове

Есть ещё одна история, которую я слышу постоянно, причём от людей вполне опытных и с хорошим образованием. Специалист прошёл КПТ, потом EMDR, потом что-то телесное, потом курс по привязанности, потом по расстройствам личности, сертификатов уже больше, чем места на стене. А потом к нему садится живой человек, и в голове открываются, как я это называю, двадцать папок сразу, и непонятно, какую из них сейчас брать. Почему техника, которая так красиво работала на обучении, здесь не срабатывает? Почему клиент всё понимает и при этом ничего не меняет? Откуда новый симптом, если со старым вроде бы разобрались?

Я долго об этом думала и пришла к выводу, который сначала удивил меня саму: проблема часто в том, что знаний много, а в систему они так и не собраны. Современный человек почти никогда не приходит с одной аккуратной проблемой. У него тревога, под которой лежит многолетний травматический опыт, или трудности в отношениях, за которыми стоят нарушенная привязанность и когда-то выученная стратегия выживания. Одной хорошей техники тут мало, сначала нужно понять, что ты вообще перед собой видишь. В институте мы называем это профессиональным зрением, и, по-моему, именно его чаще всего и не хватает.

Почему у нас терапия входит в учёбу

Когда мы проектировали программу ИПВЛ, начали с довольно простого соображения: психологу тоже нужна психология. Можно прекрасно владеть методом и всё равно навредить, если в тебе самом не прожито то, с чем к тебе пришли. В кабинете это проявляется очень быстро, через контрперенос, через желание спасти, через выгорание, которое потом все списывают на обычную усталость.

Поэтому личную терапию мы сделали обязательной частью обучения, она стоит в учебном плане наравне с лекциями. Студенты проходят групповую онлайн-терапию EMDR по нашей авторской технологии и телесно-ориентированную работу с ведущим, а на каждых пятерых студентов в группе есть ко-терапевт из команды института, который следит за состоянием людей и помогает стабилизироваться, если кого-то накрыло. Мне было важно, чтобы никто не оставался один на один со своим материалом.

Я понимаю, что у кого-то из коллег это сразу вызывает вопросы, и про безопасность, и про то, как разведены роли преподавателя и терапевта. Вопросы правильные, и на конгрессе я подробно на них отвечу. Но сама логика для меня очевидна. Человек, который сам прошёл через переработку травмы и на себе почувствовал, что такое стабилизация и что бывает, когда вглубь идут слишком рано, потом совсем иначе сидит напротив клиента. Да и просить кого-то идти в свою боль, ни разу не сходив туда самому, мне всегда казалось немного странным.

Про метод INMEVL

Из всего этого и вырос INMEVL, интегративный метод восстановления личности, который мы развиваем в институте. Его исходная мысль многим кажется спорной: ни одна техника сама по себе ещё не терапия. Можно отлично знать EMDR и не заметить, что клиент к переработке пока не готов. Можно владеть КПТ и пытаться менять убеждения у человека, чья нервная система до сих пор живёт так, будто опасность где-то рядом. А можно убрать страх и через месяц получить новый симптом, потому что то, что этот страх производило, никуда не делось.

Поэтому прежде чем выбирать инструмент, психолог в нашей логике пытается понять, что вообще случилось с этим человеком, как сейчас устроена его психика, где здесь симптом, а где то, что его поддерживает, и с чего разумно начинать. Сама работа идёт по фазам. Вначале много внимания уходит на безопасность и стабилизацию, и иногда самое профессиональное решение на этом этапе состоит в том, чтобы вообще не трогать травму, хотя ты умеешь с ней работать. Когда психика готова, можно подходить к травматическому ядру, и здесь уже в ходу EMDR и другие травма-фокусированные протоколы, работа с телом, с частями личности, с диссоциацией. Потом идёт этап, который, по моим наблюдениям, пропускают чаще всего. Человек мог десятилетиями жить с убеждением вроде «любовь надо заслужить», и даже когда острота прошлого ушла, эта модель продолжает тихо управлять его жизнью, так что с ней приходится работать отдельно. А в конце всё это должно выдержать обычную жизнь, с её конфликтами, близостью и триггерами.

Для меня один из самых честных признаков хорошей терапии в том, что со временем клиенту всё меньше нужен психолог и он начинает справляться сам. Метод молодой, мы этого не скрываем, и впереди большая работа по описанию протоколов и противопоказаний и по исследованию результатов. Меня такие вопросы скорее радуют, потому что без них метод просто не повзрослеет.

Практика и экзамен

Ещё одна вещь, которую мы сделали по-своему, касается практики. Наши студенты начинают проводить сессии уже на второй неделе обучения, под супервизорным контролем. Звучит смело, я знаю, но теория у нас сразу превращается в понятный алгоритм действий, а каждую сессию потом разбирают с преподавателем и на супервизии, так что человек с самого начала учится на собственном опыте.

Итоговый экзамен у нас тоже включает живую сессию с реальным клиентом, за которой наблюдает экзаменатор, психолог из нашей команды. На такой сессии сразу видно то, чего никакой тест не покажет: держит ли студент контакт, когда клиенту больно, понимает ли, где стоит остановиться, замечает ли момент, когда человеку на самом деле нужен врач.

Технологиями мы тоже занимаемся, и в этом году за эту работу институт отметили на форуме в Сколково. Сейчас мы делаем AI-ассистента супервизии, который помогает психологу после сессии разобрать материал и заметить свои слепые зоны ещё до встречи с живым супервизором, и думаем над виртуальным клиентом для тренировки трудных ситуаций, примерно как пилоты тренируются на симуляторах. Я каждый раз подчёркиваю, что это помощь специалисту и заменять живой контакт мы не собираемся. Травма чаще всего возникает в отношениях, и восстанавливается человек тоже в отношениях.

И немного про служение

Тема конгресса звучит «Технологии. Культура. Служение», и последнее слово мне, пожалуй, ближе всего. Я давно заметила, что больше всего доверяю тем психологам, которые умеют сомневаться, а специалист, уверенный во всём, меня скорее настораживает. Мне хочется, чтобы в профессии было нормально принести трудный случай на супервизию, честно сказать «я тут не понимаю» и передать клиента коллеге, если чувствуешь, что сейчас не справишься. И чтобы высокая планка в обучении не превращалась в унижение студентов, ведь люди приходят учиться, чтобы стать сильнее, и помогать им в этом, собственно, и есть наша работа.

На вопрос из заголовка у меня есть свой ответ, но мне очень хочется обсудить его вживую, с примерами и со всеми неудобными вопросами, которые у вас наверняка появятся. Я буду говорить об этом на III Всемирном конгрессе русскоязычных психотерапевтов и психологов «Технологии. Культура. Служение».

Встречаемся 8 ноября, в зале «Толстой» + зал «Онлайн I», на конференциии «ИНТЕГРАТИВНАЯ, ПОЛИМОДАЛЬНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ». Мой доклад «ПСИХОЛОГ НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ: КОГО МЫ ИМЕЕМ ПРАВО ВЫПУСКАТЬ К ЧУЖОЙ ПСИХИКЕ» прозвучит в 16:10.

Приходите, я буду рада и согласию, и спору.